Было время, когда я читала фанфики запоем и, посмотрев интересный фильм, прочитав интересную книгу, первым делом смотрела архивы на fanfiction.net. На этот сайт я, впрочем, и так регулярно ходила, смотрела новинки, проверяла улов. Хорошие фики я сохраняла у себя, перечитывала перед сном и думала, что было бы здорово оформить их единой книгой для личного пользования. Не было хороших — не брезговала дурными. Я не стеснялась своей любви к чужим Мэри-Сьюшкам разной степени многоклеточности; литературная ценность текстов обычно стремилась к нулю, но я с интересом читала о том, как по-разному авторы представляют себе ее, эту девицу, и как вписывают в готовый мир произведения. Кроме того, если мне нравился какой-то герой мужского пола, канонные и фанонные пейринги с ним обычно не вызывали у меня энтузиазма и, проглядывая шапки фиков, я искала заветное
он/новый женский персонаж...
Сейчас я бегу от длинных фиков как от чумы, получая удовольствие только от драбблов и коротких рассказов. Сложно сказать, что именно меня мучает. Может быть, чужая плодовитость на фоне моего «в час по чайной ложке»; я терпеть не могу испытывать зависть. Может быть, боюсь, что мне вдруг захочется написать что-то свое — фанатское, объемное, красивое — а мне этого категорически нельзя: во-первых, я пытаюсь сосредоточиться на своем произведении (то есть истории о Сиреневом городе), во-вторых, я вспоминаю свое незаконченное «Девятое послание»... Может, я воспринимаю это как молчаливый укор: я ведь не так уж мало писала, но не
дописала ничего цельного,
своего, чем стоило бы гордиться, и, когда меня просят «дать что-нибудь почитать», я не знаю, что. Вспоминаются брошенные идеи, некоторые из которых не были даже толком начаты, и я начинаю сомневаться в том, что вообще способна произвести на свет законченный, самостоятельный, достойный текст. (К счастью, я избавлена от этого букета переживаний во время чтения хороших книг. Возможно, потому, что писателей я втайне считаю особой, избранной кастой, которая может то, что неподвластно простым смертным, в то время как фикописцы — вот они, рядом, точно такие же, как я.) Но маленькие фики я себе позволяю как читать, так и писать, если очень сильно захочется, ведь от них, маленьких, никакого вреда, правда?
К чему это все предисловие — я дописала кое-что по Эффекту Массы. )) А все
Feuille Morte виновата! Поглядев на ее «драбблы» одним глазом, я вдруг почувствовала такой, другого слова и не подберешь, творческий зуд, что засела за старый фик (всего-то тысяча триста слов, кстати) на двое суток. Какие тут фотографии из Индии! Какое тут «высыпаться»! Охо-хо.
Фандом: Mass Effect
Бета: Feuille MorteРазмер: 1384 слова
Таймлайн: начало второй игры
Содержание: Человек, рожденный и воспитанный на Земле (или, хотя бы, на земле), может изначально воспринимать космос как нечто пугающее, чуждое, неуютное. Но что делать тому, кто рожден и вырос в космосе, привык к нему, любит его? Одинокая смерть в безвоздушном пространстве становится для астронавта кошмаром совсем иного сорта.
| фанфик о жизни, смерти, вселенной и всяком таком |
Идея фика пришла ко мне полтора года назад. Что характерно, после того, как одна знакомая написала отрывок о смерти своей Шепард в космосе. Тогда и я начала писать о смерти Рипли.
В процессе смещались смысловые акценты, появлялось все больше отступлений, и, заканчивая работу сегодня утром, я подумала, что фик начал смахивать на эссе. Эссе о космосе. У меня к нему всегда было трепетное отношение, оно передалось Рипли и нашло свое выражение в тексте... Как обычно, мне не совсем нравится, как он получился. Но, вместе с тем, я чувствую в нем какую-то цельность, завершенность, словно форма подкачала, но содержание удалось на ура, и у меня получилось передать все то, что хотелось...
Стругацкие (а может быть, и не они) однажды сказали, что графоманы и начинающие писатели очень любят рассказывать о своих произведениях и пояснять, «что автор хотел сказать». Замолчу-ка я, пожалуй, чтобы не впадать излишне в этот грех. ))
Время сновидений
We're made of star stuff.
We are a way for the cosmos to know itself.
Carl Sagan
— Шепард!
Вспышка была настолько яркой, что обожгла даже сквозь сомкнутые веки. Показалось, что и оглушила тоже: разом оборвались треск помех, крик Джокера, стон погибающего корабля, и уши заложила холодная, мертвая тишина.
Рипли открыла глаза.
В пять лет космос был для нее загадкой и открытием, и бородатый, нелюдимый навигатор Даллас, похожий на состарившегося Кефея, рассказывал ей о звездах, мешая вместе правду и вымысел, почерпнутые из научно-популярных журналов факты и древние мифы. В незапамятные времена он отослал свою подрастающую дочь с корабля и теперь любил Рипли вместо той, что вышла замуж, уехала за семь ахейских морей и никогда не писала и не звонила первой.
В четырнадцать Рипли убедила Хадсона, генеральского сына, помочь ей натянуть тяжелый кокон скафандра и выкинуть ее — без разрешения, без ведома взрослых, без страховочного троса — за борт. Так, она читала, раньше короновали в астронавты: оставляли новобранцев подвешенными в черноте посреди звезд, а потом подбирали их, воющих и извивающихся, потрясенных и раздавленных соприкосновением с бесконечностью внечеловеческого бытия вселенной. Космос был проверкой на прочность, пройти которую с честью мог не каждый. Рипли так и не удалось попробовать свои силы: струсивший Хадсон невовремя рассказал все родителям, и вместо испытания в открытом космосе состоялась тяжелая беседа за закрытыми дверями. Рипли было стыдно и неловко перед отцом, но то был лишь первый из ее глупых подростковых бунтов, и не было возможности захлопнуть этот ящик Пандоры, однажды открыв его.
В восемнадцать лет, когда космос прятался от нее за голубой чашей Земли, Рипли открыла для себя популяризаторов астрономии и начала двухвековое путешествие от последних докладов Бесаральского Института Космических Наук к обаятельным, но невыносимо старомодным передачам Карла Сагана. Огни Земли затмевали любые звезды, поэтому она посещала планетарий, только чтобы посмотреть на искусственное небо в серебряных точках — так, должно быть, странствующий Одиссей, выходя ночью на палубу, высматривал во тьме огни далеких маяков и представлял себе, что это берега родной Итаки. Космос был возвращением домой.
К двадцати девяти годам Рипли побывала в сотне солнечных систем, оставила радиомаяки на десятках диких планет и, к удовольствию Прессли, недурно ориентировалась в пиктограммах звездных карт. Она выходила в безвоздушное пространство не раз и не два, но это немое, не покоренное цивилизацией пространство неизменно поражало ее. Когда ноги отрываются от последней опоры, космос встречает тебя с холодным радушием океана, обкатывающего песчинку, и там, открытый нейтринным течениям и солнечным ветрам, понимаешь ненужность и неуместность горячего дыхания, стучащей в висках крови и упорного сердца. Там становится лишним любое слово и движение бесполезных рук и ног, любое проявление нелепой и хаотичной органической жизни; промерзая до самого ядра, ты готов начать бесконечное падение, падение, падение в никуда, и единственное, что удерживает тебя от превращения в небесное тело — неразрывная пуповина страховочного троса между тобой и кораблем.
Руки Шепард привычно опустились на пояс, но крепления были ослаблены и пусты. Ей хотелось кричать.
Перед ней плыла объятая огнем, искалеченная Нормандия. Атака вражеского корабля превратила ее в раскаленную сверхновую, в горниле которой исчезало то немногое, что Рипли называла своим: родительская фотография и подаренный на восьмилетие макет неназванного крейсера, значок Спектра и кобальтовая форма офицера Альянса с золотыми нашивками, верный битый Мако и полная карта изученных Галактических земель...
Рипли еще успела протянуть к ним руку — и тут остов фрегата дал слабину, дрогнул и раскололся, открывая беспорядочное нутро. Под кожей обшивки обнажился скелет погнутых балок. Лопались под давлением швы, и пластины на мостике встали дыбом. На палубе не осталось ни одного целого дисплея, и в открытом пространстве рассыпалось молочное крошево битых экранов. Голубая волна пробежала по кораблю от носа до кормы, будто Нормадия вздыхала напоследок, — я хочу жить — прежде чем расколоться надвое.
Бушевавший в нижнем отсеке огонь задохнулся, угасли червленые сполохи. Искрили порванные артерии кабелей. Чернели слепые глазницы, в которых еще недавно были пузатые спасательные шлюпки, крутились легкие лохмотья обшивки, и все это — в полном безмолвии, в мертвой, безразличной тишине, лишь сердце бухало в ушах — я хочу жить — да где-то далеко, словно на другом краю вечности, тревожно пищал датчик.
Датчик! Рипли отчаянно дернулась, извернулась и схватила отошедший шланг, подтягивая его к клапану на затылке, а тот дразнился и выскальзывал из рук, как кольчатая змея. Давай же, давай же! — повторяла Рипли, стиснув зубы, чувствуя, как выступает на лбу испарина, но пальцы все не могли нащупать резьбу и срывались, звезды прыгали перед глазами, превращаясь из точек в струны, и внезапно Рипли поняла, что это — я не хочу умирать — конец.
Что, вот так?
Я — астронавт, подумалось ей. Мы рождаемся в полете, в прыжке, в тесных каютах в самой утробе Галактики, голубое небо в облаках знаем по картинкам, а вот космос — это свое, родное, привычное с детства, как колыбель. Это не горсточка огоньков, видных с земли, это непознанный мир, в сравнении с которым понимаешь свою малость. Из этих глубин мы появляемся, в них же и уходим, когда из шлюза вылетает невесомый саркофаг с бездыханным уже телом, но не живьем же, — нет, нет, только не так, нет — не заживо же быть упокоенной в этой пустоте и тишине!
Оставить Шепард наедине со звездами было, должно быть, последней насмешкой судьбы, да только — вот беда — у Рипли не было сил огрызаться в ответ. Сердце с такой силой колотилось в груди, что было больно. Надрывался датчик. Она рванулась, потому что привыкла сопротивляться до последнего, сопротивляться — и побеждать, но в горле уже свернулся холодный ком, и немели пальцы, сжимавшие шланг. Меж них потекло дыхание — белесая дымка, оседавшая инеем на перчатках. Вдох — не хочу умирать — усилие — и еще один вдох. И еще. И еще.
Ее мягко разворачивало в безвоздушном пространстве. Осколки Нормандии дернулись куда-то в сторону и скрылись из виду, а чужая мглистая планета, наоборот, выплыла из-под ног, и поднимавшееся за спиной Рипли солнце золотило ее кромку. Вдох — усилие. Было бы ей легче, будь это голубая Земля или обетованная Терра Нова? Насколько легкой вообще бывает смерть? Вдох — борьба. Перед глазами темнело, в груди бесновалась боль, но Рипли еще сражалась за каждый глоток кислорода: даже сейчас воля к жизни была в ней сильнее отчаяния.
Какая-то важная мысль билась на краю сознания в такт скачущему пульсу, стучала в висках, пульсировала в кончиках пальцев, но угасающий разум уже не мог ее поймать. Слишком поздно, слишком — сердце, казалось, вот-вот лопнет, звездная пыль забила легкие и нечем больше дышать, и холодно, холодно — до чего она хрупкая, эта человеческая жизнь, эта искорка между бытием и небытием, которая сейчас —
Господи, прими мою душу!
Датчик захлебнулся и затих.
Господи!
Над чужой планетой взошло солнце.
Мгновение, другое — свет пронзил косматые облака, и они засветились изнутри, как драгоценные камни: медовые, бронзовые, янтарные. Выше, над узорами полярного сияния, кружили осколки Нормандии, ослепительно яркие в первых лучах близкого светила. Чернота космической ночи отступала, однако на границе окрашенного рассветом неба еще виднелись тускневшие россыпи Млечного Пути. Это был восход не одной звезды, но целой Галактики, всех ее миллионов и миллиардов блистательных солнц. Многие из них, должно быть, тысячи лет назад разлетелись сверхновыми или свернулись в черные дыры, а может, тихо угасли, исчезнув с навигационных карт мертвых теперь цивилизаций, но лучи пронесли память о них сквозь расстояние и время, и над ледяными пустынями разгоралось утро, наполненное их далеким светом.
Тьма за границей рассвета лишь казалась мертвой: астронавт знает, что на самом деле она полна жизни, чужой и чуждой. Как взбаламученные воды океана несут в себе песчинки и микроорганизмы, она несла неисчислимое количество безымянных звезд и планет, пыли и сора, которые сливались в розовато-молочную туманность и закручивались спиралью. В звездных колыбелях расцветали новые светила. Четко и ровно бились нейтронные сердца пульсаров — тук-тук, тук-тук, — и солнечные ветра играли на звонких космических струнах. На фоне бездны, в которой не все сверхновые удостоены занесения в каталоги и не каждая галактика носит свое название, не глупо ли давать имя щепотке пыли, которой является человек?
Имя Шепард разошлось в пространстве пустым набором звуковых волн. А что до человека... В космосе не бывает ненужных, бесполезных небесных тел. Молчащая вселенная приняла человека в свои объятия, чтобы разбить ее на атомы и частицы, вернуть к первозданному состоянию, рассеять по галактикам и однажды, через миллионы и миллиарды лет, зажечь на чьем-то небе еще одну звезду.
~ ~ ~
Какое-то время спустя где-то в окрестностях Солнечной Системы автоматика старого, уже заброшенного учеными спутника приняла и расшифровала сигнал. Это оказался женский голос, слабый, полустертый временем и расстоянием, что ему пришлось преодолеть. Если вслушаться — хотя кому было вслушиваться? — можно было еще различить отдельные слова:
«...отряд уничтожен — помехи — всем, кто меня слышит. Говорит сержант Рипли Эллен Шепард, единственная оставшаяся в живых — помехи — Акуза. Передаю точные координаты — помехи — повторяю: отряд уничтожен... Говорит сержант Шепард».
FIN
Ты написала фанфик про смерть. Я написала фанфик про смерть. Какие мы позитивные девушки в расцвете лет, правда?
А серьезно — я могу только падать ниц, созерцая великолепную отточенность твоего языка. Это нечто. Мне даже захотелось плакать, потому что стало чудовищно жалко Рипли (хотя я и знаю, что она воскреснет), и жалко всех прочих Шепардов разных полов, характеров и предысторий, и первую, мою любимую, «Нормандию»...
так, должно быть, странствующий Одиссей, выходя ночью на палубу, высматривал во тьме огни далеких маяков и представлял себе, что это берега родной Итаки. Космос был возвращением домой.
Опять меня тянет в море,
где небо кругом и вода.
Мне нужен только высокий корабль
и в небе одна звезда,
И песни ветров,
и штурвала толчки,
и белого паруса дрожь,
И серый, туманный рассвет над водой,
которого жадно ждешь.
Опять меня тянет в море,
и каждый пенный прибой
Морских валов,
как древний зов,
влечет меня за собой.
Мне нужен только ветреный день,
в седых облаках небосклон,
Летящие брызги,
и пены клочки,
и чайки тревожный стон.
Опять меня тянет в море,
в бродячий цыганский быт,
Который знает и чайка морей,
и вечно кочующий кит.
Мне острая, крепкая шутка нужна
товарищей по кораблю
И мерные взмахи койки моей,
где я после вахты сплю.
и, когда меня просят «дать что-нибудь почитать», я не знаю, что.
и я начинаю сомневаться в том, что вообще способна произвести на свет законченный, самостоятельный, достойный текст.
У меня похожая проблема - перебирая написанное, понимаю, что мне и похвастаться особо нечем, почти ничего, на что было бы не стыдно дать ссылку. Возможно, еще и поэтому я редко читаю макси (первая причина - про моих любимцев обычно мало пишут)
Спасибо.
Замечательный текст, спасибо за причиненное удовольствие
читать дальше
Вне всякого сомнения. Меня с подросткового возраста тянуло к таким темам и психологичным текстам; теперь я разве что повзрослела и стала сомневаться в том, что могу писать о подобном с достаточной степенью достоверности. )
А серьезно — я могу только падать ниц, созерцая великолепную отточенность твоего языка. Это нечто. Мне даже захотелось плакать, потому что стало чудовищно жалко Рипли (хотя я и знаю, что она воскреснет), и жалко всех прочих Шепардов разных полов, характеров и предысторий, и первую, мою любимую, «Нормандию»...
Как здорово, когда тебя хвалит человек, который сам хорошо пишет! Спасибо тебе.
Мне кажется, дело ведь вовсе не в том, вернется человек после такого к жизни или нет. Правда? На социалке многие недовольны тем, что Шепард не может обсудить ни с кем свое воскрешение. А я думаю: что тут обсуждать? ) Разве что медицинские детали с Мирандой... Мне кажется, для Шепард смерть была одним черным мгновением, а после нее сразу же началась новая жизнь. Если бы Шепард потеряла сознание, или впала в кому, она испытала бы то же самое: жизнь — бессознательное мгновение — снова жизнь. А вот это падение в космосе, это осознание своей наступающей смерти... Вот это страшно! Вот это бы я обсудила.
О, у меня тоже в голове смешаны и космос, и Одиссей, и Итака — и вообще старые истории о море очень легко становятся новыми историями о космосе.
Надо признаться, я подумала о параллели космос = море только после слов Тэйна. И получилось: the ocean is full of life, but not as we know it = тьма за границей рассвета <...> полна жизни, чужой и чуждой.
А потом я вспомнила, как герои у Байетт ходили по берегу, изучая то, что приносят взбаламученные воды океана, и это дополнило мой ассоциативный ряд.
Любопытно, не чувствовал ли Одиссей после стольких лет скитания по воде, что его дом — это вовсе не Итака, но корабль и море?
Злобная тварь, спасибо тебе! Не зря он, значит, лежал полтора года. ) Я его доставала, задумчиво перечитывала... Меняла слово или два (а иногда — ни одного), закрывала...
Обидно, да; вроде и писал что-то, но нечего показывать. И если фики я все-таки могу показать товарищу по фандому, то что показывать человеку постороннему, совсем неясно. (
Melro, спасибо вам за отзыв. Я рада, что этот текст тронул вас.
Indeego, ой, не у вас одной. ) Хорошо хоть, с книгами у меня этой проблемы нет.
Спасибо за отзыв!
wooder, хорошо, что тебе понравилось. Доводить читателей до слез мне помогали Лем и Карл Саган. )
Я со своим скромным писательским талантом забиваюсь в угол и прикрываюсь пикардовским фейспалмом, но моему мнению как критика можно и нужно доверять. Какой у тебя язык!!!
Вот почему я не хочу героической, красиво срежиссированной смерти в третьей части. Неправильно это. На экране смерть во имя добра, мира и прочих жизненных ценностей всегда выглядит притянутой за уши. Случайная пуля, внезапный взрыв, собственная глупая оплошность — вот что естественно. Кажется ли мне смерть Таши менее героической потому, что ее без всяких церемоний убил пришелец в абсолютно рядовой ситуации? Нет — вся ее жизнь уже сама по себе была служением идеалам Звездного флота.
(А детство у Таши было как у моей Шепард. Хм.)
Любопытно, не чувствовал ли Одиссей после стольких лет скитания по воде, что его дом — это вовсе не Итака, но корабль и море?
Любопытно, по-моему, что у Данте Улисс попал в один из последних кругов ада. )) Много лез куда не надо.
*погуглила* Восьмой ряд, восьмой ров, «лукавые советчики». Ох, оптимистично!
Про смерть я согласна с тобой, но — как же обидно порой отпускать любимого героя на тот свет без хотя бы пары-тройки красивых слов напоследок! И так хочется знать, что любимый герой расстался с жизнью не «просто так». Очень любопытно, что в этом смысле сделают в третьей части. Я за то, чтобы персонажи умирали разнообразно, быстро и долго, с пафосом и без! Ай да добрая я.
Надо признаться, что я уделила Рипли-астронавту больше времени и сил воображения, чем Рипли-жертве-Акузы, хотя Акуза явственно перекликается с Чужими... А конец моего фика нарочито перекликается с концовкой третьего фильма, в котором автоматика принимает сообщение от Рипли, только что уничтожившей Ностромо в конце первого. Но об Акузе думать мне не так интересно; там нет космоса, который все усложняет, там только борьба за жизнь. Отношения с Цербером, правда, становятся пикантнее, но мне не хочется, чтобы месть стала для Рипли превалирующей мотивацией, поэтому Акуза и тут аккуратно задвигается в уголочек и в самые глубины души и памяти...
Красивые слова тоже можно хорошо обставить, конечно. Как я рыдала над концом второго сезона «Торчвуда», наблюдая... хм, спойлеры! С тех пор я ту серию не пересматривала. Как же я буду ME3 переигрывать, если кто-нибудь трагично умрет? С другой стороны, Вирмайр же переигрываю...
Надо мне смотреть «Чужих», в общем. ) Обрывочные воспоминания о прочитанных в детстве книжках почти стерлись. Я ведь и старые ЗВ-фильмы до недавнего времени не видела, обходясь книжками. Что-то у меня нарушено в последовательности. )
Вспомнилась мне отличная концовка NWN2. Это как если бы всех героев ME уже после победы над Жнецами чем-нибудь насмерть придавило. Бессмысленно и беспощадно.
Вы, кто лезет сюда за романтикой и «смыслом жизни», вы - наивные дегенераты. В этой черной чужой пустоте, где висят мириады звезд и крутится Бог знает сколько планет, ни черта романтического нет. Даже на самой отдаленной планете нет ничего, кроме шахт, роботов, полезного продукта и никому не нужных отвалов. И как выяснилось после многих лет освоения, главное - это не «жажда знаний», а звонкая монета. Много болванов искали себе место в подобных краях, но больше монеты, правда, очень неплохой, ничего не находили.
Ах, любовь к знаниям! Ах, любовь к непознанному! Вперед, к неведомому миру! НЕТ, ЕСТЬ ЕЩЕ ТАКИЕ БОЛВАНЫ!!! И их ловят умные и ловкие вербовщики, как дуру-лягушку на подцепленный к крючку листик. Но когда речь идет о кармане... Кушать, понимаете ли, хочется вкусно, пить много, а тут еще девочки... И тогда уже совсем не важно, сколько парней свернуло себе шею. Цель! Великая, сияющая цель для каждого из тех, кто лезет в этот холодный звездный ад, манит и зовет. Благосостояние! Земля! И больше никогда и никуда! Эта цель оправдывает любые средства.
Я старые ЗВ-фильмы посмотрела впервые года... Три назад? И полюбила Вейдера. ) Ты Стар Трек тоже отнюдь не с детства смотрела — так что нет, не поздно еще в нашем возрасте приобщаться к классике.
Красивые слова тоже можно хорошо обставить, конечно.
You look so beautiful, my Siha.
Вспомнилась мне отличная концовка NWN2. Это как если бы всех героев ME уже после победы над Жнецами чем-нибудь насмерть придавило. Бессмысленно и беспощадно.
Эх, NWN2 бы тоже пройти... И Котор. И Jade Empire. И Deus Ex. И... Как мало времени. Как много хочется сделать!
Мне в ЗВ больше всего понравилась раса мишек гамми, которые всех спасли (в последнем фильме трилогии, кажется). Это была феерия. Мишки гамми же! )) Я люблю классику хотя бы потому, что она по-хорошему добрая и смешная. «Чужие» вряд ли — от книг у меня оставалось холодное и жуткое ощущение, — но то, что ближе к космоопере, настоящая прелесть.
Честно говоря, я бы NWN2 проходила исключительно ради Бишопа. Остальные сопартийцы там никакие, а вот его я люблю примерно как Теона. Скотина, да, а что делать? Нравится мне смотреть, как в людях постепенно умирает хорошее, что ли?
По справедливости, что касается Чужих, то я запала в первую очередь на четвертую книгу, вольное продолжение третьего фильма... Там Рипли оказывалась жива, воспитывала дочь-Чужую, обретала сестру (тоже, соответственно, Чужую; и звали ее Шеди, хо-хо), останавливала войну... И все заканчивалось хорошо, пониманием, принятием и прощением. Совсем не в духе оригинальных Чужих! ) Думаю, именно оттуда растут ноги у моих принятия и толерантности. И смотрела и перечитывала я первые серии и книги потом именно с мыслью, что потом все будет хорошо, а Чужие разумны. А всякие там «Чужие против Хищников» вообще были оскорблением моего персонального канона.
Но четвертая книга!..
Когда Бревно в Глотке вошел в свою квартиру, его ожидал странный сюрприз: никогда еще маленькая комнатка не вмещала в себя такую толпу гостей.
- Здравствуйте...- проговорил он, пятясь назад: как расценить это вторжение, он пока не знал.
- Здравствуйте. Секретная служба,- представился Большое Эхо.
- Но...- Бревно в Глотке сделал еще один шаг назад,- что я сделал?
- Успокойтесь. В целях государственной и общественной безопасности в вашей квартире мы установили засаду. По некоторым нашим данным, сюда должно прийти инопланетное существо...
- Здравствуйте,- повторил Бревно в Глотке. Его поза показывала вопрос: "А вы, братцы, не свихнулись? Какие у меня, добропорядочного гражданина, могут быть инопланетяне? Может, их и в природе-то не существует..."
- И ты утверждаешь, что умеешь водить эту штуку? - спросил священник, втягивая голову в плечи во время очередного невероятного поворота.
- Тише... не отвлекайте меня, или мы куда-нибудь врежемся...
- Мы и так врежемся! - проговорил он, закрывая глаза и сползая вниз, под скамью.
А теперь подумай о том, что в главных ролях тут Чужие. )) По-моему, достойная компания мишкам гамми по абсурдности!