Было время, когда я читала фанфики запоем и, посмотрев интересный фильм, прочитав интересную книгу, первым делом смотрела архивы на fanfiction.net. На этот сайт я, впрочем, и так регулярно ходила, смотрела новинки, проверяла улов. Хорошие фики я сохраняла у себя, перечитывала перед сном и думала, что было бы здорово оформить их единой книгой для личного пользования. Не было хороших — не брезговала дурными. Я не стеснялась своей любви к чужим Мэри-Сьюшкам разной степени многоклеточности; литературная ценность текстов обычно стремилась к нулю, но я с интересом читала о том, как по-разному авторы представляют себе ее, эту девицу, и как вписывают в готовый мир произведения. Кроме того, если мне нравился какой-то герой мужского пола, канонные и фанонные пейринги с ним обычно не вызывали у меня энтузиазма и, проглядывая шапки фиков, я искала заветное
он/новый женский персонаж...
Сейчас я бегу от длинных фиков как от чумы, получая удовольствие только от драбблов и коротких рассказов. Сложно сказать, что именно меня мучает. Может быть, чужая плодовитость на фоне моего «в час по чайной ложке»; я терпеть не могу испытывать зависть. Может быть, боюсь, что мне вдруг захочется написать что-то свое — фанатское, объемное, красивое — а мне этого категорически нельзя: во-первых, я пытаюсь сосредоточиться на своем произведении (то есть истории о Сиреневом городе), во-вторых, я вспоминаю свое незаконченное «Девятое послание»... Может, я воспринимаю это как молчаливый укор: я ведь не так уж мало писала, но не
дописала ничего цельного,
своего, чем стоило бы гордиться, и, когда меня просят «дать что-нибудь почитать», я не знаю, что. Вспоминаются брошенные идеи, некоторые из которых не были даже толком начаты, и я начинаю сомневаться в том, что вообще способна произвести на свет законченный, самостоятельный, достойный текст. (К счастью, я избавлена от этого букета переживаний во время чтения хороших книг. Возможно, потому, что писателей я втайне считаю особой, избранной кастой, которая может то, что неподвластно простым смертным, в то время как фикописцы — вот они, рядом, точно такие же, как я.) Но маленькие фики я себе позволяю как читать, так и писать, если очень сильно захочется, ведь от них, маленьких, никакого вреда, правда?
К чему это все предисловие — я дописала кое-что по Эффекту Массы. )) А все
Feuille Morte виновата! Поглядев на ее «драбблы» одним глазом, я вдруг почувствовала такой, другого слова и не подберешь, творческий зуд, что засела за старый фик (всего-то тысяча триста слов, кстати) на двое суток. Какие тут фотографии из Индии! Какое тут «высыпаться»! Охо-хо.
Фандом: Mass Effect
Бета: Feuille MorteРазмер: 1384 слова
Таймлайн: начало второй игры
Содержание: Человек, рожденный и воспитанный на Земле (или, хотя бы, на земле), может изначально воспринимать космос как нечто пугающее, чуждое, неуютное. Но что делать тому, кто рожден и вырос в космосе, привык к нему, любит его? Одинокая смерть в безвоздушном пространстве становится для астронавта кошмаром совсем иного сорта.
| фанфик о жизни, смерти, вселенной и всяком таком |
Идея фика пришла ко мне полтора года назад. Что характерно, после того, как одна знакомая написала отрывок о смерти своей Шепард в космосе. Тогда и я начала писать о смерти Рипли.
В процессе смещались смысловые акценты, появлялось все больше отступлений, и, заканчивая работу сегодня утром, я подумала, что фик начал смахивать на эссе. Эссе о космосе. У меня к нему всегда было трепетное отношение, оно передалось Рипли и нашло свое выражение в тексте... Как обычно, мне не совсем нравится, как он получился. Но, вместе с тем, я чувствую в нем какую-то цельность, завершенность, словно форма подкачала, но содержание удалось на ура, и у меня получилось передать все то, что хотелось...
Стругацкие (а может быть, и не они) однажды сказали, что графоманы и начинающие писатели очень любят рассказывать о своих произведениях и пояснять, «что автор хотел сказать». Замолчу-ка я, пожалуй, чтобы не впадать излишне в этот грех. ))
We're made of star stuff.
We are a way for the cosmos to know itself.
Carl Sagan
— Шепард!
Вспышка была настолько яркой, что обожгла даже сквозь сомкнутые веки. Показалось, что и оглушила тоже: разом оборвались треск помех, крик Джокера, стон погибающего корабля, и уши заложила холодная, мертвая тишина.
Рипли открыла глаза.
В пять лет космос был для нее загадкой и открытием, и бородатый, нелюдимый навигатор Даллас, похожий на состарившегося Кефея, рассказывал ей о звездах, мешая вместе правду и вымысел, почерпнутые из научно-популярных журналов факты и древние мифы. В незапамятные времена он отослал свою подрастающую дочь с корабля и теперь любил Рипли вместо той, что вышла замуж, уехала за семь ахейских морей и никогда не писала и не звонила первой.
В четырнадцать Рипли убедила Хадсона, генеральского сына, помочь ей натянуть тяжелый кокон скафандра и выкинуть ее — без разрешения, без ведома взрослых, без страховочного троса — за борт. Так, она читала, раньше короновали в астронавты: оставляли новобранцев подвешенными в черноте посреди звезд, а потом подбирали их, воющих и извивающихся, потрясенных и раздавленных соприкосновением с бесконечностью внечеловеческого бытия вселенной. Космос был проверкой на прочность, пройти которую с честью мог не каждый. Рипли так и не удалось попробовать свои силы: струсивший Хадсон невовремя рассказал все родителям, и вместо испытания в открытом космосе состоялась тяжелая беседа за закрытыми дверями. Рипли было стыдно и неловко перед отцом, но то был лишь первый из ее глупых подростковых бунтов, и не было возможности захлопнуть этот ящик Пандоры, однажды открыв его.
В восемнадцать лет, когда космос прятался от нее за голубой чашей Земли, Рипли открыла для себя популяризаторов астрономии и начала двухвековое путешествие от последних докладов Бесаральского Института Космических Наук к обаятельным, но невыносимо старомодным передачам Карла Сагана. Огни Земли затмевали любые звезды, поэтому она посещала планетарий, только чтобы посмотреть на искусственное небо в серебряных точках — так, должно быть, странствующий Одиссей, выходя ночью на палубу, высматривал во тьме огни далеких маяков и представлял себе, что это берега родной Итаки. Космос был возвращением домой.
К двадцати девяти годам Рипли побывала в сотне солнечных систем, оставила радиомаяки на десятках диких планет и, к удовольствию Прессли, недурно ориентировалась в пиктограммах звездных карт. Она выходила в безвоздушное пространство не раз и не два, но это немое, не покоренное цивилизацией пространство неизменно поражало ее. Когда ноги отрываются от последней опоры, космос встречает тебя с холодным радушием океана, обкатывающего песчинку, и там, открытый нейтринным течениям и солнечным ветрам, понимаешь ненужность и неуместность горячего дыхания, стучащей в висках крови и упорного сердца. Там становится лишним любое слово и движение бесполезных рук и ног, любое проявление нелепой и хаотичной органической жизни; промерзая до самого ядра, ты готов начать бесконечное падение, падение, падение в никуда, и единственное, что удерживает тебя от превращения в небесное тело — неразрывная пуповина страховочного троса между тобой и кораблем.
Руки Шепард привычно опустились на пояс, но крепления были ослаблены и пусты. Ей хотелось кричать.
Перед ней плыла объятая огнем, искалеченная Нормандия. Атака вражеского корабля превратила ее в раскаленную сверхновую, в горниле которой исчезало то немногое, что Рипли называла своим: родительская фотография и подаренный на восьмилетие макет неназванного крейсера, значок Спектра и кобальтовая форма офицера Альянса с золотыми нашивками, верный битый Мако и полная карта изученных Галактических земель...
Рипли еще успела протянуть к ним руку — и тут остов фрегата дал слабину, дрогнул и раскололся, открывая беспорядочное нутро. Под кожей обшивки обнажился скелет погнутых балок. Лопались под давлением швы, и пластины на мостике встали дыбом. На палубе не осталось ни одного целого дисплея, и в открытом пространстве рассыпалось молочное крошево битых экранов. Голубая волна пробежала по кораблю от носа до кормы, будто Нормадия вздыхала напоследок, — я хочу жить — прежде чем расколоться надвое.
Бушевавший в нижнем отсеке огонь задохнулся, угасли червленые сполохи. Искрили порванные артерии кабелей. Чернели слепые глазницы, в которых еще недавно были пузатые спасательные шлюпки, крутились легкие лохмотья обшивки, и все это — в полном безмолвии, в мертвой, безразличной тишине, лишь сердце бухало в ушах — я хочу жить — да где-то далеко, словно на другом краю вечности, тревожно пищал датчик.
Датчик! Рипли отчаянно дернулась, извернулась и схватила отошедший шланг, подтягивая его к клапану на затылке, а тот дразнился и выскальзывал из рук, как кольчатая змея. Давай же, давай же! — повторяла Рипли, стиснув зубы, чувствуя, как выступает на лбу испарина, но пальцы все не могли нащупать резьбу и срывались, звезды прыгали перед глазами, превращаясь из точек в струны, и внезапно Рипли поняла, что это — я не хочу умирать — конец.
Что, вот так?
Я — астронавт, подумалось ей. Мы рождаемся в полете, в прыжке, в тесных каютах в самой утробе Галактики, голубое небо в облаках знаем по картинкам, а вот космос — это свое, родное, привычное с детства, как колыбель. Это не горсточка огоньков, видных с земли, это непознанный мир, в сравнении с которым понимаешь свою малость. Из этих глубин мы появляемся, в них же и уходим, когда из шлюза вылетает невесомый саркофаг с бездыханным уже телом, но не живьем же, — нет, нет, только не так, нет — не заживо же быть упокоенной в этой пустоте и тишине!
Оставить Шепард наедине со звездами было, должно быть, последней насмешкой судьбы, да только — вот беда — у Рипли не было сил огрызаться в ответ. Сердце с такой силой колотилось в груди, что было больно. Надрывался датчик. Она рванулась, потому что привыкла сопротивляться до последнего, сопротивляться — и побеждать, но в горле уже свернулся холодный ком, и немели пальцы, сжимавшие шланг. Меж них потекло дыхание — белесая дымка, оседавшая инеем на перчатках. Вдох — не хочу умирать — усилие — и еще один вдох. И еще. И еще.
Ее мягко разворачивало в безвоздушном пространстве. Осколки Нормандии дернулись куда-то в сторону и скрылись из виду, а чужая мглистая планета, наоборот, выплыла из-под ног, и поднимавшееся за спиной Рипли солнце золотило ее кромку. Вдох — усилие. Было бы ей легче, будь это голубая Земля или обетованная Терра Нова? Насколько легкой вообще бывает смерть? Вдох — борьба. Перед глазами темнело, в груди бесновалась боль, но Рипли еще сражалась за каждый глоток кислорода: даже сейчас воля к жизни была в ней сильнее отчаяния.
Какая-то важная мысль билась на краю сознания в такт скачущему пульсу, стучала в висках, пульсировала в кончиках пальцев, но угасающий разум уже не мог ее поймать. Слишком поздно, слишком — сердце, казалось, вот-вот лопнет, звездная пыль забила легкие и нечем больше дышать, и холодно, холодно — до чего она хрупкая, эта человеческая жизнь, эта искорка между бытием и небытием, которая сейчас —
Господи, прими мою душу!
Датчик захлебнулся и затих.
Господи!
Над чужой планетой взошло солнце.
Мгновение, другое — свет пронзил косматые облака, и они засветились изнутри, как драгоценные камни: медовые, бронзовые, янтарные. Выше, над узорами полярного сияния, кружили осколки Нормандии, ослепительно яркие в первых лучах близкого светила. Чернота космической ночи отступала, однако на границе окрашенного рассветом неба еще виднелись тускневшие россыпи Млечного Пути. Это был восход не одной звезды, но целой Галактики, всех ее миллионов и миллиардов блистательных солнц. Многие из них, должно быть, тысячи лет назад разлетелись сверхновыми или свернулись в черные дыры, а может, тихо угасли, исчезнув с навигационных карт мертвых теперь цивилизаций, но лучи пронесли память о них сквозь расстояние и время, и над ледяными пустынями разгоралось утро, наполненное их далеким светом.
Тьма за границей рассвета лишь казалась мертвой: астронавт знает, что на самом деле она полна жизни, чужой и чуждой. Как взбаламученные воды океана несут в себе песчинки и микроорганизмы, она несла неисчислимое количество безымянных звезд и планет, пыли и сора, которые сливались в розовато-молочную туманность и закручивались спиралью. В звездных колыбелях расцветали новые светила. Четко и ровно бились нейтронные сердца пульсаров — тук-тук, тук-тук, — и солнечные ветра играли на звонких космических струнах. На фоне бездны, в которой не все сверхновые удостоены занесения в каталоги и не каждая галактика носит свое название, не глупо ли давать имя щепотке пыли, которой является человек?
Имя Шепард разошлось в пространстве пустым набором звуковых волн. А что до человека... В космосе не бывает ненужных, бесполезных небесных тел. Молчащая вселенная приняла человека в свои объятия, чтобы разбить ее на атомы и частицы, вернуть к первозданному состоянию, рассеять по галактикам и однажды, через миллионы и миллиарды лет, зажечь на чьем-то небе еще одну звезду.
~ ~ ~
Какое-то время спустя где-то в окрестностях Солнечной Системы автоматика старого, уже заброшенного учеными спутника приняла и расшифровала сигнал. Это оказался женский голос, слабый, полустертый временем и расстоянием, что ему пришлось преодолеть. Если вслушаться — хотя кому было вслушиваться? — можно было еще различить отдельные слова:
«...отряд уничтожен — помехи — всем, кто меня слышит. Говорит сержант Рипли Эллен Шепард, единственная оставшаяся в живых — помехи — Акуза. Передаю точные координаты — помехи — повторяю: отряд уничтожен... Говорит сержант Шепард».
FIN