Aono как-то справедливо заметил, что из трех возможных предысторий главного героя две —
War Hero и
Ruthless — подразумевают героический поступок, совершенный в парагонском или ренегатском ключе. Чем отличился боец, в профиле которого стоит пометка
Sole Survivor? Остался в живых, в то время как пятьдесят его сослуживцев были растерзаны, съедены заживо и сожжены кислотой. Достойное начало военной карьеры, ничего не скажешь! При этом я ни минуты не сомневалась, выбирая своей Шепард предысторию, и дело не только в известной параллели с судьбой Эллен Скотт Рипли.
Внимательный игрок заметит, что выбор Sole Survivor не приносит ни парагонских, ни ренегадских баллов, открывая просторы для интерпретации. Это чистый лист, на котором можно написать любую историю. Героизм и смелость? Пожалуйста. Цинизм и предательство? Почему бы и нет; возможно, будущий герой Галактики выжил благодаря тому, что вовремя пихнул навстречу молотильщику менее расторопного солдата. Когда б вы знали, из какого сора...
Надо сказать, что само сражение меня не очень-то интересует. В фильме оно уложилось бы в семь минут, причем пять из них зритель вглядывался бы в мешанину из пыли, песка, крови, кислоты, человеческих тел, криков и выстрелов, пытаясь понять, човаще на экране происходит. Сражение — это боевик. А вот очнуться в перевернутом и выведенном из строя бронетранспортере с переломом ноги и минимальным количеством медигеля, ползти вперед, зная, что в каждую минуту и из-под земли может выскочить молотильщик, каким-то образом добраться до своих — это триллер, это драма, это испытание, ужасное тем, что его нельзя проскочить за семь минут (фух! — и все, либо пан, либо пропал).
Если в разговоре с Эшли после Иден Прайма проявить некоторую долю несвойственного Рипли фатализма, Эшли вспоминает о той бойне с молотильщиками и переспрашивает: мол, неужели вы выжили только потому, что вам повезло? Нет, отвечает Рипли, а сама вспоминает, как ползком и вслепую добиралась до лагеря — чтобы там, теряя от боли сознание, обнаружить, что передатчик выведен из строя, а ящичек для медигеля пуст. Причем тут удача?
| I just refused to die |
"I just refused to die." Я выбрала эту реплику на диалоговом колесе — и благополучно забыла о ней. А она, тем временем, во многом определила характер Рипли.
Тут мне вспоминается строчка из стихотворения Марии Семеновой, строчка, вырванная из контекста, но все же: «Битва страшна, но в битве и проще». В битве нет места рассуждениям и рефлексии, в ней притупляется даже боль. Вот враг, вот оружие, вот цель; выполняй. Хороший солдат, как Рипли сказала Дженкинсу, остается хладнокровным даже под вражеским огнем. А если нет, то адреналин, инстинкт самосохранения и опыт наших предков, убивавших друг друга на протяжении веков, должны прийти на помощь. Но когда сражение заканчивается, воин может окинуть взглядом поле битвы, подсчитать павших, осмотреть свои раны. Тогда наваливается усталость, или горечь, или чувство вины, или сомнения. Победа в одном сражении еще не обещает победу в войне. Потери могут свести триумф к нулю. Попробуй двигаться вперед, когда каждый рывок дается с трудом и приближает тебя к цели на метр, но до нее еще остаются километры пути. Какая разница, где тебя найдут мертвым: под этой скалой или под вон тем кустом? Но Рипли отказывается умирать и отказывается сдаваться; она из тех, что будут сражаться до последнего, не выбрасывая белый флаг и не питая пустых надежд на то, что с противником удастся пойти на мировую. Поэтому она откажется опускать руки в войне с Риперами, что бы ни случилось. Даже если где-то, в глубине души — если смотреть правде в глаза — она будет считать, что эту войну ей не выиграть.
Мне нередко попадались герои, мучимые кошмарами, терзаемые чувством вины, одержимые местью после Акузы. Я не то чтобы не одобряю — просто мне кажется, что успешный лидер и умный командир не должен страдать расстройствами психики, а количество своих тараканов нужно стремиться сводить к нулю. Оставшихся хорошо бы знать поименно, чтобы, пуская кому-то пулю в лоб, не прикрываться моралью или этикой, а признать честно, хотя бы перед самим собой: да, личные счеты. Да, предубеждение. Да, пристрастен, mea culpa. Чтобы добиться этого, Рипли пришлось совершить определенную работу над собой — работу, которая со временем вошла у нее в привычку. Профессиональным психотерапевтом ее, конечно, не назовешь, но она умеет ставить себе нужные вопросы, и не боится неприятных ответов.
Любопытно еще и то, что многие из нас готовы оправдать незаконные действия или неэтичные эксперименты, если они могут принести некую пользу человечеству в целом, но до тех пор, пока жертвами, упокоенными во благо общества, являются какие-то абстрактные подопытные. А что, если на стол вивисектора тащат тебя, не спросив твоего на то согласия? А если тебя подставляет организация, которой ты верно служишь, в которую вступил, чтобы «сделать что-то хорошее» и «защищать справедливость»?
Ведь участие Альянса в событиях на Акузе не вызывает сомнений; Хакетт, фактически, не скрывает это, давая Шепард наводку на Тумбса, и Рипли настолько выбита из колеи этим признанием после долгих лет игры в молчанку, что позволяет Тумбсу застрелить ученого... Через минуту Тумбс и сам стреляется на ее глазах.
А Рипли только что защитила интересы Альянса, разбираясь с Балаком, и Стивен Хакетт остается другом семьи, а во второй части придется работать с «Цербером».
Битва страшна, но в битве и проще.