Бывало у вас такое, что вы совершали в игре какой-то дурной, неправильный, свиноебский поступок — самим противно, — а все кишочки у вас в подбрюшье аж дрожали оттого, как круто он ложится в отыгрыш?
Вот да.
(В этой сцене Шепард держит в руках «Палач» — тот самый «Палач», который Мордин дарил ей при знакомстве в знак своей доброй воли; потом она, уходя от «Завесы», бросает «Палач» на пол.)
Хорош не столько сам выстрел в спину, сколько осторожные танцы вокруг фальшивки, подсунутой кроганам вместо лекарства, и смерти бедняги Мордина. Когда Бакара сожалеет о том, что ученый погиб, Ирма опускает глаза, будто тоже скорбит; Мордин отдал свою жизнь за то, во что верил, отвечает она. (И, в общем, не врет.) Когда Хакетт спрашивает, каким чудом ей удалось заручиться поддержкой строптивых саларианцев, — пожимает плечами: дипломатия, говорит. Аккуратная дипломатия. Хирургическая, можно сказать.
И одна пуля.
В папке «Входящие», забитой спамом, рекламой «Форнакса» и уведомлениями от десятка новостных изданий, Ирму ждут три письма: два — с благодарностями, от Урднота Рива и Бакары, и третье — от далатрассы Линрон с обещанием подготовить фальшивые доказательства того, что лекарство Мордина было несовершенным, к тому моменту, когда кроганы обнаружат обман. Я хедканоню, впрочем, что это понадобится не скоро: первые пять-десять лет они будут плодиться и размножаться так, словно генофага нет и не было никогда. Затем в кладках начнут появляться хрупкие яйца, прогнившие изнутри. Сначала их будет два или три на тысячу, потом дюжина, потом сто — и, наконец, девятьсот девяносто девять.
Пока это не случилось, Ирма дает интервью о том, почему излечение генофага было необходимым, и фотографируется с кроганятами.
Для обзоров.